ECUMENICAL PATRIARCHATE

Exarchate of Parishes of Russian
Tradition in Western Europe

Ирина фон Шлиппе

Кризис изгнания:
ПОИСКИ Социальных и духовных решений в эмиграции

На самом деле, в начале меня попросили поговорить об имми-грации – о положении тех людей, которые приезжают сюда на постоянное жительство – скорее чем об эмиграции, т.е. о людях, вынужденных покинуть родную страну и жить за ее пределами. Я всю жизнь нахожусь то в одном, то в другом из этих состояний.

Эмиграция и иммиграция

Практические последствия миграции и иммиграции мало чем отличаются. Беженцы, изгнанники, лица, добровольно долгосроч-но проживающие за рубежом, командировочные, лица высланные или депортированные, сезонные рабочие и люди, состоящие в браке с иностранцами, – все они живут за пределами своей родины. Основное различие между ними определяют два фактора: могут ли они вернуться? И хотят ли они вернуться?

Все сообщества людей, живущих заграницей, в чемто схожи между собой:

· Эти люди склонны к образованию гетто, то есть они селятся поближе друг к другу хотя бы затем, чтобы иметь доступ к основным ингредиентам своей национальной кухни.

· Если сформировать гетто оказывается неудобным, люди всетаки льнут к соотечественникам из-за общности язык-а, культуры, жизненного опыта, а часто и потому, что местное население их отвергает. В сущности, они зачаст-ую и не знакомы с местными жителями. 

· Первым забывается (или, по крайней мере, отходит на задний план) национальный календарь: работа и учеба берут верх надо всем остальным, а следовательно труд-ящиеся и учащиеся живут по местному календарю, а национальные и религиозные праздники занимают второ-степенное место.

· Дети настаивают на том, чтобы говорить дома на том же языке, что и в школе. Это не просто лень – они дейст-вительно не могут рассказать на семейном языке о том новом, что они узнали в школе, у них просто нет и не может быть нужных слов. Чаще всего семья начинает общаться на смеси языков, вставляя местные слова в структуру родного языка и наоборот. Поскольку дети проводят основную часть времени в школе и поскольку со школой связано большинство их впечатлений и интересов, зачастую они постепенно полностью переход-ят на местный язык. Это явление универсальное и бороться с ним очень трудно, если только дети не находятся в постоянном и желанном для них контакте с одноязычными общинами, желательно с одноязычными детьми, разделяющими их интересы. (В нашей семье мы своих детей регулярно отправляли в лагерь русских скаутов в Германии или Франции, куда собирались эми-грантские дети из разных стран и где русский был единственным общим языком для игр, песен, и занятий).

· В последнюю очередь теряются традиционные блюда, традиционные праздники и традиционная музыка.

· Для большинства переселенцев, особенно переселенцев поневоле, потеря статуса в обществе является важней-шим фактором. Старые раздоры, занимавшие этих людей на родине, сохраняются и множатся, и возникают новые разделения , вызванные условиями жизни в новой стране.

· Политические партии раскалываются; формируются ре-лигиозные общины, причем в соответствии с новыми, и не всегда здоровыми импульсами: личностью священ-ников, географическим положением храма, политическ-ими убеждениями прихожан, ненавистью к другой группе, неприятием чьегото авторитета, неприятием того или иного ритуала или же введением определенных ритуалов, не говоря уже о финансовой стороне... Список практически бесконечен и, опять же, одинаково касается любой переселенческой общины любого народа.

Если община достаточно велика, она может преодолеть зна-чительную долю этих моментов: она может создавать собствен-ные школы (всех уровней); издавать собственную периодику и развлекательную литературу; учреждать театры, музыкальные и социальные центры. Но что бы она ни делала, следует ожидать, что если община не поддерживает постоянной живой связи с родиной, то основная часть ее молодежи постепенно вольется в доминирующую местную общину.

А почему бы и нет? Когда люди уезжают из родной страны, когда они отказываются от родной страны, им следует поста-раться поскорее почувствовать себя на новом месте как дома, во избежание постоянной боли и тяжести жизни в двух отделенных друг от друга мирах. Это повсеместно поощряется. В совре-менном мире даже цвет кожи больше не отделяет иммигрантов от коренных жителей, тому свидетельство – огромное количество детей от смешанных браков в Великобритании.

Ключевые слова здесь – «когда люди отказываются от родной страны». Иногда это получается само собой: когда люди уезжают из своей страны, потому что другая страна кажется им более привлекательной; или же когда люди понимают, что никогда не смогут вернуться, потому что обстоятельства, выну-дившие их уехать, не меняются (так было с первыми русскими эмигрантами).

Иногда, однако, люди не отказываются от родной страны даже понимая, что никогда не смогут вернуться назад. Они создают общину, хранящую в себе лучшее из родной страны, истроят на этом лучшем свою жизнь на новом месте, делясь сво-им сокровищем с друзьями и новыми родственниками.

Первые два потока русских эмигрантов в XX веке

В случае с русскими, в XX веке мы наблюдаем совершенно новое явление: органически вливаясь в экономическую и культурную жизнь принимающих стран, они в то же время создали диаспору, однородную русскую общину за рубежом – многоязычную, но легко определяемую по принадлежности к русской православной церкви.

Русские распространили православие по всему миру, при-чем не нарочно, не как миссионеры, но просто как поселенцы: они строили церкви, молились в них, и открывали доступ к своей Церкви тем, кто жил рядом. Церковь была их главным сокров-ищем и основой жизни, которые они готовы были, стремились разделить с местным населением (это уникальная черта русской диаспоры, так как для большинства других групп религия со-вершенно неотделима от национальных чувств. Конечно, в случае с наиболее известной диаспорой – еврейской – неразрывно связаны религиозное и расовое самоощущение , между тем как национальность не имеет значения).

Шел этот процесс нелегко. И не быстро – но все-таки шел. И шел он в первую очередь благодаря мужеству и духовной силе первых двух больших волн русской эмиграции. Их участники были всецело преданы своей родине, но они были лишены возможности не только жить в ней, но даже поддерживать с ней живую связь– поэтому они создали русскую общину вне России, общину духовную.

Участники двух огромных волн эмиграции из России и Советского Союза – первая последовала сразу за октябрьской революцией и гражданской войной, вторая прошла во время второй мировой войны – были вынуждены покинуть свою родину, и в обоих случаях их вынуждала к этому непосредст-венная, реальная угроза смерти. Значительную часть эмигрантов первой волны составляли военные, проигравшие войну, а среди эмигрантов второй волны был большой процент военных, попавших в плен не по своей вине, но которых предавшее их правительство объявило изменниками родины. Обе волны вклю-чали в себя огромное количество женщин и детей, часто разлученных со своими мужчинами; в случае второй волны, многие из женщин были насильно угнаны в рабство, но боялись (и вполне обосновано) вернуться домой в Советский Союз.

Следует также отметить, что эмигранты первой волны, осевшие в тех странах, которые впоследствии подверглись советской оккупации (Албания, Болгария, Чехословакия, Поль-ша, Югославия, и т.д.), были вынуждены уехать и оттуда и таким образом присоединились ко второй волне эмиграции, поскольку советская оккупация сулила им гибель (у нас есть немало свидетельств о преследованиях русских эмигрантов, оставшихся, к примеру, в Чехословакии).

Эмигранты обеих волн попадали в мир, разоренный войной, безработицей, и катасерофическим финансовым кризисом. Более того, первые две волны (особенно первая) попали в мир, еще не имевший опыта нашествия огромных масс беженцев (сегодня нам трудно вообразить себе такой мир, поскольку наше общество накопило столько опыта в этой области). Для эмигрантов первой волны не было ни организаций, ни структур, ни законов, ни процедур, которые помогали бы им выжить. Единственной орган-изацией, оказывавшей какуюлибо помощь в 1920е годы, насколько мне известно, был Красный Крест, чьи задачи по уст-аву исчерпывались медицинской помощью. Многие эмигранты покинули свою страну в составе армии (или флота) государства, которое больше не существовало. Никто не мог выдать им вообще никаких документов, не говоря уже о паспортах, посколь-ку новый строй у них на родине был для них неприемлем, а их родина со своей стороны их отвергала. Международному сооб-ществу и русским беженцам пришлось изобретать принципиаль-но новые политические и дипломатические решения: например, по инициативе блаженной памяти норвежского исследователя Нансена возникла идея «нансеновских паспортов», которые позволили эмигрантам получить хоть какойто официальный статус под защитой Лиги Наций. Мы не имели гражданства, числились бесподданными, но пользовались защитой Лиги Наций, и такой порядок долгое время был достаточно эффект-ивным.

Советское государство ненавидело первые две волны эми-грации и боролось с ними, хорошо понимая, что эмигранты – его враги. Людей убивали, похищали, очерняли, шантажировали, насильно депортировали. Надо благодарить Бога, что русские, уезжающие из страны сегодня, не испытывают этого постоянного давления.

Последующие волны эмиграции из России: эмиграция и изгнание

Пожалуй, было бы нелишне когданибудь сравнить первые две волны русскосоветской эмиграции (состоявшие из беженцев и изгнанников) с более поздними, которых я назвала бы насто-ящими эмигрантами в противоположность изгнанникам и беженцам: эти последующие волны состояли из тех, кто уезжал официально в среднесоветский период, главным образом по визам, полученным на основании еврейского или немецкого происхождения; тех, кого выгнали из страны как диссидентов; наконец, тех, кто уехал во время перестройки, и с теперешней волной, то есть приезжающих сюда в постсоветский период. У нас сейчас нет времени останавливаться на этом сравнении, хотя мне хотелось бы отметить разницу между их проблемами и теми, с которыми столкнулись первые две волны.

Первое различие заключается в том, что эмигранты поздних волн в большинстве случаев добровольно покидают страну, и имеют возможность если не вернуться, то по крайней мере приезжать на родину в гости. Вовторых, они попадают в мир относительного благополучия и стабильности. Я не хочу сказать, что второй вариант непременно легче первого: по собственному опыту я знаю, что в 1947 году в процветающем Марокко я чувствовала себя гораздо более несчастной (и чуть не умерла с голоду), чем в опустошенной Германии, поскольку в Марокко люди и войны фактически не видели, так что его жители просто не могли понять нашего отчаяния и бедственного положения.

Те, кто покидает Россию сегодня, скорее испытывают трудности психологического характера, нежели подвергаются смертельной опасности: гораздо проще встать на ноги в мирном, организованном и стабильном обществе с хорошей социальной инфраструктурой и работающей экономикой, чем среди развалин. В процветающем обществе по крайней мере можно быть уверен-ным в том, что физически выживешь, в то время как в разгромленной стране ничего не стоило умереть от голода и болезней. К тому же, принимающие страны стали более орган-изованы и опытны в отношении встречи новоприбывших.

На мой взгляд, основное различие между первыми двумя и последующими волнами эмиграции заключается в их отношении к родине. Если вы не можете вернуться на родину (вашу, ваших родителей или предков), вы живете в изгнании. Если вы по собственному выбору покидаете родную страну и живете в другом месте, вы – эмигрант. Первые две группы были и остаются изгнанниками; последующие являются истинными эмигрантами, принявшими решение уехать и поселиться в другой стране. (Я сама являюсь эмигранткой из Франции, откуда я уехала, чтобы жить в Великобритании, но в то же время почти всю жизнь я была изгнанницей из России. Теперь я кочую между Лондоном и Петербургом).

Те, кто покинул Россию из-за революции, стремились про-должать проигранную борьбу. Они были психологически сосре-доточены на России, они (зачастую страстно) желали «спасти» ее и прилагали для этого все силы. Волна времен второй мировой была настроена гораздо более негативно, критически, и песси-мистически, они отвергали всякое действие, но и эти люди также были полностью сосредоточены на России.

Даты и даже эпохи не играют роли в определении категории: например, Солженицын был выслан из СССР/России против своей воли и всем своим поведением доказал принад-лежность к первому типу эмигрантов, то есть к изгнанникам. Как другой пример, я хотела бы привести людей, оставивших Россию до революции, представители которых встречались мне по всему свету: те, кто находился за границей временно или по делам, и не смог вернуться обратно, относятся к первому типу, типу из-гнанников; те, кто до революции уехал за границу для борьбы с царским режимом или спасаясь от него (и не вернулся в Россию после революции), принадлежат ко второму типу – эмигрантов.

Деятельность русских на новом месте

Эта активная категория первых двух волн изгнанников создала огромное количество организаций и вся ее жизнь была посвя-щена антикоммунистической деятельности. Самой собой, всем эмигрантам приходилось зарабатывать себе на хлеб, но многие (особенно из первой волны) предпочитали работу, не требующую большой отдачи, даже низкооплачиваемую, чтобы всю свою энергию отдавать главному делу своей жизни. Поразительны количество и исключительно высокое качество эмигрантских публикаций, масштаб образовательной и культурной деятель-ности, развернутой по всему миру без какихлибо финансовых ресурсов, на голом энтузиазме.

Например, в Чехословакии (где, следует признать, помощь русским беженцам была какоето время государственной политикой), с 1919 по 1939 гг. изгнанники создали: Русский народный университет; Русское педагогическое училище; Русс-кий институт сельскохозяйственного сотрудничества; Русский институт коммерческих навыков; Русское высшее училище технических коммуникаций; Русский юридический факультет; Экономический институт и другие научные и образовательные учреждения, а также школы всех уровней. Существовало множество периодических изданий и издательств, равно как и несколько театров. В 1919-1928 гг. Прагу называли «Русским Оксфордом». Интересующиеся могут прочесть недавно вышед-шую книгу: «Труды Ассоциации Русско-Американских ученых в США».

Как правило, когда речь идет о центрах русской культуры вне Советского Союза, мы представляем себе Париж и, воз-можно, Берлин, но Чехословакия и Югославия играли никак не меньшую роль до начала второй мировой войны.

Очень интересно отношение этих двух волн эмиграции к образованию, которое они давали своим детям. Обе они создали свои школы и даже вузы, свои библиотеки и консерватории, равно как и бесчисленные публикации. Они также основали не-мало молодежных организаций. Молодежные лагеря, лекции и дискуссии, устроенные этими организациями, оказали большое влияние на формирование характера покойного Митрополита Антония (их влиянию двадцать лет спустя подверглась и я). За-метьте, для меня эти лагеря и лекции проходили в пятидесятые годы, но ведь они устраиваются до сих пор, через 80 с лишним лет после революции! Любопытно, что некоторые из этих меро-приятий уже проводятся не порусски, поскольку четвертое и пятое поколения эмигрантов утратили родной язык, но сохранили идеи и воодушевление своих предшественников, сосредото-ченные на России и на служении России. (Кажется, однако, первоначальные мечты о возврате к монархическому прошлому теперь развеялись). Этой глубокой и деятельной любовью к родине объясняется активнейшая гуманитарная помощь, к примеру, со стороны ACER в Париже (подразделение движения православной молодежи) и многих других групп, особенно в Германии, США и Канаде, помогающих родной стране.

Эмигранты первой волны были наибольшими патриотами, они ожидали скорого падения коммунизма и были полны решимости бороться с ним и вернуться в Россию для ее восстановления. У них была уже готовая молодежная орган-изация, основанная в 1909 году, – скауты, официальным главой и покровителем которых являлся Цесаревич. Движение русских скаутов отчасти продолжается и по сей день за рубежом и теперь, после массовых преследований, возрождается в России. В из-гнании появилось несколько новых организаций, и все они были патриотическими и воинственно настроенными, хоть и в раз-личной степени. Некоторые существуют и сегодня и даже имеют подразделения в России (например, движение «Витязи» и Русское Студенческое Христианское Движение, отчасти осно-ванное на модели YMCA).

Эмигранты второй волны были знакомы с коммунизмом на практике и не питали таких надежд на его скорое падение; они гораздо более критически относились к дореволюционному прошлому, среди них было меньше монархистов; однако, они были еще больше настроены против коммунизма, из личных и патриотических соображений. Они также хотели воспитать своих детей русскими, причем воинствующими русскими.

Конечно, я обобщаю, и я даже не пытаюсь говорить обо всех тех достойных людях, которые с самого начала «слились с окружением», возможно сменили фамилию, и с благодарностью жили своей жизнью как члены принявшего их общества. Дело в том, что я знаю очень мало таких людей. 

Роль Церкви

В эмиграции Православная Церковь стала (возможно, сама того не желая) единственным общим началом для тех, кто хотел сохранить связь со своими корнями. Таким образом, она оказа-лась в сложном и нежелательном положении единственного организованного русского органа за границей, постоянно под-вергаясь давлению со стороны политических и национальных настроений. Главное, что помогало церкви противостоять этому чисто мирскому давлению – это неспособность различных (и весьма многочисленных) группировок договориться между собой. В основном Церкви удалось оставаться выше и в стороне от политических ссор и перебранок. Во времена серьезного напряжения в мире (как во время второй мировой войны), это не всегда удавалось, и Церковь была ввержена в политику. По милости Божьей, такое случалось редко; как правило, Русская Православная Церковь в эмиграции оставалась в стороне от поли-тических партий и текущих событий. К сожалению, она все же распалась на несколько административных единиц, но следует всегда помнить о том, что раскол этот носил чисто организ-ационный характер и не затронул учение Церкви. С точки зрения основ веры, единство русских православных общин за рубежом осталось целостным.

С практической точки зрения, Церковь также предоставляла людям исключительно важное место для применения творческой энергии и солидарности. Это было особенно ценно во враж-дебном мире – а мир и в самом деле чаще всего оказывался враждебен. Вспомните 20е годы: война разорила Европу, унесла значительную часть мужского населения, дестабилизировала общество и экономику. Кроме того, Европа много инвестировала в Россию до революции, поскольку страна столь быстро раз-вивалась (быстрее Соединенных Штатов), и вложение капитала приносило большие дивиденды (в то время даже люди с небольшим доходом вкладывали свои личные и семейные деньги). Эти капиталы оказались утрачены навсегда, и с точки зрения европейских вкладчиков русские просто украли у них сбережения всей жизни. (Я многократно подвергалась устным нападкам по этому поводу в 50е и 60е годы, так каково же было в 20е и 30е)? Этой Европе пришлось принять сотни тысяч обнищавших русских – а ведь русские кроме всего прочего отказались от участия в войне, в которой их союзники сражались дальше. Никто не желал ничего знать о политике, никто не хотел выслушивать оправданий. Сотни тысяч нищих объявились в нищих странах, где они были совершенно некстати. Для русских единственным способом остаться на плаву было держаться вместе, помогать друг другу, поддерживать друг в друге надежду.

В 40х годах положение эмигрантов второй волны осложнялось дополнительными факторами: это были связи с Германией (пусть даже они возникли против воли самих изгнанников), статус перемещенных лиц (который благо-приятствовал этим людям в отличие от беженцев принимающей страны), или клеймо предателей странысоюзницы. Это последнее обстоятельство особенно остро ощущалось в Англии, как я понимаю, поскольку «русским» вменяли в вину две вещи: с 1939 по 1941 гг., когда Британия находилась в состоянии войны с Германией, а СССР оказался ближайшим союзником Германии благодаря пакту Молотова-Риббентроппа, на протяжении целых двух лет «русские» помогали Германии, особенно поставками авиационного горючего. Немецкие самолеты использовали это горючее для налетов на Великобританию. Мне встречались британцы, которые в семидесятых и восьмидесятых годах все еще негодовали по этому поводу и ненавидели за это всех «русских». Против всякой логики вторая провинность, конечно же, заключалась в том, что эти люди отказались возвращаться в Советский Союз, который ведь, в конце концов, был союзником Великобритании в победоносной войне.

Столкнувшись с такой враждебностью, оставалось либо погибнуть (и примерно четверть первых участников обеих волн действительно очень быстро погибла), либо найти внутренние силы, объединиться, создать в себе надежду. Церковь стала средоточием такого единства и надежды даже для неверующих.

Не следует смотреть на первых изгнанников сквозь розовые очки, и в особенности не следует думать, что представители хотя бы даже первой волны все были глубоко религиозны, под чем я понимаю духовную приверженность Христу через православную церковь. Что же касается беженцев второй волны, то они пришли из сталинского Советского Союза. Они вовсе не обязательно были религиозны и уж конечно их личный опыт православной церковной жизни был весьма ограничен. Если практически все участники первой волны были традиционно (чтобы не сказать автоматически) крещены в православие и получили элементарное православное образование в школе (поскольку оно было обязательно), личная приверженность Богу и Церкви была не так уж распространена, особенно среди образованных людей.

К тому же, к моменту революции Русская Православная Церковь только начала свое проникновение в среду образ-ованных людей, в основной поток культуры.

Более того, церковь в эмиграции была не той Православной Церковью, к которой изгнанники привыкли на родине. До революции Церковь в России представляла собой богатую, влиятельную, мощную ветвь государства. Всякий государст-венный чиновник или военный (любого ранга) обязан был ежегодно предоставлять свидетельства об исполнении обязан-ностей православного христианина – исповеди и причастия. Когда Петр Первый поставил Русскую Православную Церковь в зависимость от светской власти (через Генерального прокурора), он ограничил ее свободу, но и усилил ее огромное влияние, что, в свою очередь, породило многочисленные привилегии.

Уже в конце девятнадцатого века, и несомненно в начале двадцатого, подчинение Церкви светской власти подвергалось резкой критике, и наш последний монарх одобрил созыв Всероссийского Поместного Собора для решения назревших проблем. Сщбор принял серьезные, основополагающие решения, направленные на возвращение Церкви ее прежней свободы и восстановление Патриархата в качестве высшей церковной власти. Не будь революции, русскому обществу пришлось бы адаптироваться к новому пониманию места Церкви в госу-дарстве, но революция произошла, и та церковная жизнь, которую не уничтожили коммунисты, оказалась весьма огран-иченной. Внедрение решений Собора было ей не по силам.

Многие участники этого Собора покинули Россию после революции и продолжали развивать дело Собора, чему в самой России помешали местные события. Жизнь Церкви за пределами России в большей степени определялась Собором, чем доре-волюционной практикой.

Таким образом, в эмиграции оказалось огромное количество людей, привыкших к могущественной Церкви, наделенной светской властью, богатой, четко структурированной, славящейся красотой своих богослужений и храмов. (Беженцы первой волны живо все это помнили, а участники второй волны были об этом наслышаны). Все это было утрачено. Изгнанникам осталась исключительно духовная жизнь Церкви, которая до революции так часто (особенно если верить литературе) едва замечалась людьми, погруженными в свои повседневные городские заботы. 

За немногочисленными исключениями, заграницей не было зданий, где русские могли бы совершать богослужения – мне приходят на память Собор Св. Александра Невского в Париже и многочисленные маленькие церквушки, построенные очень богатыми русскими (или членами царской семьи) на водах и в курортных городах Германии и Франции. Так что русским в изгнании пришлось вести религиозную жизнь в совершенно новых условиях, да и с совсем иными побуждениями, как бедным, беспомощным и беззащитным людям, униженным, пораженным, лишенным своего места в жизни. Они потеряли буквально все, за исключением жизни как таковой. В этих новых, враждебных условиях не сохранилось ничего от них, прежних – кроме сущности их Церкви: ее веры, ее служителей, и личного пути каждого к Богу, открытого через крещение и участие в Таинствах, каким бы формальным оно ни было до тех пор. Теперь оставалось приглашение к тем же Таинствам, с теми же словами, теми же жестами, той же духовной настроенностью, и это была единственная частица прошлого в жизни изгнанников. То обстоятельство, что Церковь в советской России подвергалась преследованиям, придавало ей веса в среде эмигрантов: имто не нужно было доказывать, что Церковь являлась единственным организмом, способным противостоять коммунизму, и, конечно же, главным врагом коммунистов. Этот последний фактор, политический, привлекал на богослужения множество людей, не особенно интересовавшихся Богом – с самыми разнообразными результатами, включая даже обращение в веру и рукоположение в священники. И все же людей притягивало к Церкви прежде всего то, что она служила для изгнанника связующим звеном с самим собой, соединяя прошлое и настоящее, и, кроме того, указывала путь к личному спасению как через молитву, так и через служение обществу. 

Именно с бедности, смирения, отверженности – но в то же время с сознания собственной правоты, сознания своей при-частности к делу Божьему и ангельскому, ощущения необ-ходимости помочь самым бедным и своей способности оказать такую помощь, и начиналось строительство Русского Православия за пределами России. Люди поняли, что Церковь – это не место и даже не организация, а путь к Богу, которому может следовать и который может прокладывать каждый, путь к спасению, путь от отчаяния к жизни. 

Из рядов изгнанников вышли священники – те, кто навряд ли взял бы на себя подобное служение в дореволюционной России. Они, кто как мог, зарабатывали себе на пропитание в миру, посвящая основную часть своей жизни служению Богу и общине. Врачи, ученые, инженеры, никогда прежде не работавшие аристократы стали нашими священниками и еписк-опами и разделили нашу бедность, наши тяготы, нашу утрату положения в обществе, наше возрождение к новому право-славному существованию. Община поддерживала их как могла, но с финансовой стороны эта поддержка была ничтожной. По моему личному мнению, жизнь русского православного священника в изгнании была и остается истинным духовным подвигом, чтобы не сказать мученичеством, который делили с ними жены и семьи. А многие делят и по сей день.

Где бы ни оказалась группа русских беженцев, прежде всего она бралась за приспособление здания, или хотя бы комнаты, или участка земли под церковь. Я очень хорошо понимаю значения слова «святой», вспоминая все те храмы, в которых мне довелось побывать – они действительно были святы перед Богом, то есть отгорожены, предназначены исключительно для этой цели.

Русские изгнанники обнаружили, что православная вера стала для них основным связующим звеном, и что для исповедования этой веры требовались организованные, систе-матически проводимые богослужения, и община. В результате, мир обогатился великим множеством православных общин – они существуют повсюду, на всех континентах, свидетельствуя о нашей вере и верности. Их могут попрежнему называть «русскими православными», но часто такое название имеет лишь историческое значение; очень немногие из прихожан – русские.

Не думайте, пожалуйста, что все совершалось лишь в духе мира, любви и согласия. В детстве мне часто доводилось слышать мрачный анекдот, ходивший среди русских эмигрантов в Европе: речь шла о русском, об эмигранте, оказавшемся на необитаемом острове и проявившем трудолюбие, достойное Робинзона Крузо – или русского эмигранта. Через несколько лет его находят, и избавители восхищаются eго жилищем, огородом, домашними животными, одно только приводит их в недоумение – зачем он построил две церкви на необитаемом острове. «Почему две?» – спрашивают они. «Ну, как же,» – отвечает он – «в одну церковь я хожу, а в другой ноги моей не будет».

Такова, и в самом деле, история наших истоков: общест-венные, политические, личные соображения нередко брали верх и община распадалась на сферы влияния, часто полностью и резко враждебные друг к другу.

Я много размышляла об этом. Конечно, это универсальное явление, в особенности для тех сообществ живущих заграницей людей, где национальные чувства и обычаи берут верх над религией. Но неужели с этим нельзя бороться? Неужели нельзя избежать этого мучительного смешения национальных и религи-озных чувств, даже если оно и в самом деле универсально?

Русские православные в Великобритании: из личного опыта

Может быть, здесь будет нелишним сделать небольшое отсту-пление и описать эпизод из личного опыта, тем более что путь к выходу из затруднения был указан русской православной диаспорой, основанной на решениях Собора 1917-18 гг. Хотя на первый взгляд это не очевидно.

Когда мне было лет 26 и я работала на Би-Би-Си, моими лучшими друзьями были журналисты из отдела новостей, великолепные профессионалы, очень любезно принявшие меня, начинающую, но цинично и с недоумением (а также и неодобрением) относившиеся к тому обстоятельству, что мой график жизни зависел от распорядка церковных служб. В сущности, на меня в этом отношении велась согласованная атака, пока их заводила неожиданно не заявил: «Оставьте ее в покое, религия – ее хобби». «Ах,» – ответили коллеги, – в таком случае, конечно». Вот так. Я имела право ходить в церковь, как они имели право играть в гольф.

Я была глубоко потрясена. Понастоящему глубоко потря-сена таким неуважением, таким непониманием, таким ковер-каньем того, что для меня являлось высшей ценностью. Но задумалась: тогда зачем же я хожу в церковь? Неужели мое отношение к церкви выглядит таким мирским, таким легкомыс-ленным, что посторонние принимают его за хобби? Это разговор случился во время Великого Поста, отчего он показался мне еще оскорбительнее. Но задумалась: что же всетаки такое хобби, если серьезно проанализировать это понятие?

Посмотрим.

Чем занимаются люди, когда они занимаются любимым хобби? Они делают нечто, приносящие им больше удовольствия и удовлетворения, чем чтобы то ни было. И правда, посещение православной службы, пение и чтение в церкви доставляли мне высочайшее удовольствие. (Удовольствие здесь, может быть, не совсем верное слово, но пусть уж будет так).

Хобби дает место в сообществе людей, связанных общими интересами. Да, Церковь, несомненно, давала такую возможность; нигде в мире я не нашла бы столько едино-мышленников. И, что еще важнее, куда бы я ни поехала, меня ожидала готовая община, способная удовлетворить мою самую глубокую потребность, благодаря Православной Церкви.

Хобби позволяет максимально самовыразиться в области, составляющей главный жизненный интерес. Оно также застав-ляет прилагать все силы во имя чистейшего из побуждений – ради того, чтобы добиться совершенства в любимом деле. Что ж, церковная жизнь полностью соответствует такому описанию.

Посещение церковных служб доставляут эстетическое удовольствие: пение, мистический полумрак, ладан, загадочный язык (представленный, к тому же, в виде распева, а не речи) – все это задевало те струны, которых ничто иное не затрагивало, и притом самым приятным образом. Я была благодарна за то, что моя работа в хоре не позволяла мне полностью погрузиться в эту атмосферу, отдаться тому, что мне казалось скорее соблазном, чем духовным удовлетворением. Но элемент удовольствия несомненно присутствовал, и я знала, что для многих новичков в этом заключалась основная привлекательность наших бого-служений – как и происходит со многими хобби.

Интеллектуальная стимуляция бесед и дискуссий в лоне готовой общины, с которой можно поделиться своими мыслями, и оснащенной библиотекой, подобранной в соответствии с моими интересами...

С чисто эгоистической точки зрения – возможность петь, произносить слова огромного значения, несущих вечную весть, быть частью общего усилия сделать службу как можно более совершенной – насколько все это было привлекательнее участия в хоре имени Баха! Но правда ли я участвовала в богослужении, или же пение занимало меня больше молитвы? 

Не была ли моя приверженность Церкви и в самом деле хобби?

Я поделилась своими соображениями по поводу хобби с Митрополитом Антонием – в то время я имела счастье довольно часто видеться с ним – и пожаловалась на свои опасения, что мои друзья из отдела новостей оказались пугающе близки к истине. Чем больше я об этом думала, тем больше мне казалось, что религия в самом деле – мое хобби в традиционном смысле слова. Но ведь должно быть что-то еще дополнительное!

Заметьте, пожалуйста, что вопрос национальных чувств, семейной истории, традиций, образования, полученного мной в течении жизни, при этом вовсе не затрагивался. Нет, этот вопрос о хобби прозвучал как довольнотаки яростная атака на меня как на цельную личность в рабочем контексте, как на ответственного взрослого человека в реальном мире.

Митрополит Антоний, как мне показалось, не был так глубоко шокирован, как я – скорее, его позабавил этот новый подход и он посоветовал мне продолжить размышления на эту тему, даже написать об этом, если у меня действительно возникнет такое желание. Писать я не стала, но продолжала размышлять.

Так я поняла, что Церковь в определенной мере дейст-вительно являлась для меня клубом, причем русским клубом общения в придачу к ее роли дискуссионного клуба по духовным вопросам. Здесь находилось применение моей любви к пению и моим певческим навыкам. Здесь была тихая гавань в мире, где молодой незамужней девушке постоянно приходилось держаться настороже. Здесь было продолжение моего детства и начала взрослой жизни, во всех отношениях.

Ничто из этого не оправдывало проведения большей части свободного времени в церкви, между тем как я была очень занята на работе и пыталась заново построить жизнь в новой стране. Почему же тогда я чувствовала необходимость активно посещать православную церковь? Ведь должно же было в этом таиться еще что-то, что объясняло бы такую всепоглощающую привержен-ность не только службам, но и определенному образу жизни, мыслей, поведения? К тому времени я подметила, что все мои поступки и мысли, похоже, определялись религией. 

Потрясение было очень глубоким, и долгое время я не могла установить связи со своим истинным «я», глядя на себя глазами послехристианского мира.

И вдруг, наконец, все стало на свои места: то, что Церковь привносила в бесспорную ситуацию хобби, оказывается – было ее сущностью: она предоставляла возможность общаться с Богом. И более того, возможность это исходила не от людей, а шла непосредственно от самого Бога – через Таинства, через наше личное участие в вечности, разворачивающейся в настоящем. 

Облегчение от найденного ответа было огромным.

Когдаб как и все, я проходила в свое время через подростковый кризис веры, я осталась в лоне Церкви не благо-даря религиозному решению, но благодаря практической ситуации, типичной для русских изгнанников: Православная Церковь была нашим наследием и я была в ней нужна, чтобы петь и читать на службах, а также вести образовательную программу для детей. Чисто религиозный вопрос приходилось рассматривать в отдельности, а пока надо было оставаться и работать.

Положение русских изгнанников впоследствии дало ответ и на религиозный вопрос, причем организованным и чрезвычайно эффективным образом: через доктрину превращения всей своей жизни в продолжение жизни церковной. Русское Студенческое Христианское Движение называло это Оцерковлением мира, и, будучи молодежным руководителем во Франции, я побывала на многих конференциях, где все было проникнуто этой темой.

Как правило, все мы воспринимаем церковную жизнь как нечто святое и совершенно отдельное от нашей повседневной жизни, может быть, даже чуждое нашему обычному поведению. В результате встряски, заставившей меня взглянуть на мою церковную жизнь с чисто светской точки зрения, я увидела, что это разделение совершенно неправильно: ведь на самом деле, наше физическое участие в церковной жизни, то есть в практи-ческих проявлениях нашей веры, является существенной частью нашей духовной жизни в Церкви и в Боге. Мы должны признать, что в церковь нас влекут среди прочих также и чисто мирские потребности и побуждения. Признав это, мы увидим, что многие из наших мирских желаний приемлются и удовлетворяются Церковью. Нет резкого различия между миром людей и Божьим миром – почувствовав это, определив в самом себе единство своей жизни в миру и своей жизни в храме, мы более четко увидим, где именно пролегает граница разрыва между миром Божьим и миром Лукавого. 

Кроме того, нам легче будет сосредоточиться на нашей духовной жизни, если мы научимся отличать социальносветский аспект (хобби) нашего прихода в Церковь от действительно ре-лигиозного. Нашим богослужениям меньше мешали бы мобильные телефоны, личные разговоры, опоздания и ранние уходы, если бы люди осознали и признали, что у них и в церковной жизни есть законные социальные потребности, требующие удовлетворения – тогда они поняли бы, что разумно будет вынести эту деятельность социального общения за пределы служб, а тогда уж и наслаждаться ею. Знай они, что есть воз-можность социального общения послу богослужения, им легче было бы сосредоточиться на молитве.

Мне бы очень хотелось, чтобы при каждом из наших приходов проходили общественные мероприятия и был свой клуб, или по крайней мере было четко определено некое место, подходящее для встреч и общения!

Но всетаки, что же такое Оцерковление мира?

Должна признаться, что хотя я и стараюсь следовать этому принципу в жизни, мне трудно определить его словами. Отец Василий Зеньковский, Отец Александр Шмеман, Отец Иоанн Мейендорф достаточно говорили об этом! Говорил об этом и Митрополит Антоний, хотя он и не пользовался этим выражением.

Можно сказать, что это слияние нашей Евхаристической жизни с жизнью повседневной. Наша жизнь – это единое целое, чем бы мы не занимались.

Простите мне это примитивное толкование: может быть, будет яснее, если мы рассмотрим подобную практику в действии.

Каждый из нас должен оставаться одним и тем же человеком, что бы он ни делал, и этот человек не бизнесмен, не учитель, не бухгалтер, не уборщик, не секретарь, не певец, не зубной врач, не жена/муж, не ребенок, не бабушка/дедушка – но та уникальная личность, которая предстоит перед Богом, принимая таинство Евхаристии. Неважно, находимся ли мы в церкви или на работе – мы всегда и в любой ситуации в первую очередь остаемся христианами, мы должны все время помнить, что наша жизнь должна всегда быть с Христом, и что Христос всегда с нами, чтобы мы ни делали.

Таковы опыт и учение, воспринятые мной от тех учителей и вождей русских изгнанников, которые спасли наше сообщество, вывели нас из состояния отчаяния и помогли нести Православие в мир. Православие уверенное в себе, основанное на личном познании Христа через богоданные Таинства, а не на обычаях, или на ношении определенной одежды, или на следовании определенным правилам постов и праздников, или на исполь-зовании особого языка. Главное – Таинства и постоянное, недремлющее чувство своей личной ответственности перед Богом.

Старые раздоры теряют остроту, а новые являются лишь перепевами универсальных человеческих разногласий. Они имеют все менее и менее отношения к настоящей жизни.

Как русские и как православные какой бы то ни было национальности, принадлежащие к Русской Православной Церкви, мы живем в чрезвычайно ответственное время, когда стремление к соблюдению традиций и формальной стороны религиозных обрядов грозит взять в верх в жизни нашей Церкви над стремлением принести Бога в мир личным усилием и личным примером. Кроме того, есть опасность, что «золочение куполов», по выражению Патриарха Алексия II, а также восстановление церковного влияния в государственных делах окажутся важнее Литургии Жизни. 

Мы не можем позволить себе, не можем допустить возвращения к застою дореволюционной деятельности Церкви – воплощенной для меня в крещении людей без предварительной подготовки и принятия личных обязательств. Церковь – не клуб по интересам и не формальная страховка, гарантирующая спасение людям, прошедшим определенные процедуры, это не клуб и не политическая клика. Церковь – это путь к спасению через личную и постоянную приверженность Христу и Его учению, пронизывающую все наше существо. Можно жить в миру и соблюдать эту приверженность, но одного только следования заповедям и посещения богослужений недостаточно.

Учение Митрополита Антония, распространяемое в России и во всем мире посредством радио и печати, а также видеозаписей, полностью сосредоточено на личном усилии и личном примере, прочно основано на молитве, на Евхаристии, на Таинствах.

Когда я работала на Би-Би-Си, мне несколько раз пос-частливилось брать у Митрополита Антония интервью для религиозной передачи Русской Службы, и по меньшей мере один раз, будучи человеком нахальным и страстно увлеченным политикой, я изо всех сил пыталась заставить его сделать политическое заявление – по случаю открытого письма Солжен-ицына Патриарху Московскому. Конечно, он в конце концов выиграл спор, но все же мне удалось услышать от него слова, которых раньше мне слышать не доводилось. Митрополит Ан-тоний сказал, что никогда не сделает политического заявления от имени Церкви, поскольку у Церкви уникальная задача, ее нельзя осквернять и нельзя ничего к ней добавлять. Единственная задача Церкви (и ее монополия) – это делать возможным прямое общение между человеком и Богом, Богом и человеком. Ничто иное неприемлемо, любая дополнительная деятельность от-влекает от основной задачи.

С другой стороны, настаивал он, если человек состоит членом Церкви, то на нем лежит безусловная обязанность полностью реализовать свои возможности, а это означает так хорошо выполнять свою работу, как это только возможно перед Богом, и быть как можно более активным членом общества – во имя Господне и во исполнения собственного предназначения. Статус христианина обязывает каждого обращать любую свою деятельность в служение нашему Господу и Спасителю, причем доводя свои усилия до предела. Это касается не только профессиональной работы, но также и политики, и это обязательно.

Это заявление прозвучало на Русской Службе Би-Би-Си.

Теперь, когда я столько времени провожу в России, стараясь следовать этому завету, я постоянно встречаю людей, также живущих по этому завету, и поразительное множество людей говорит, что именно Митрополит Антоний непосредственно их вдохновил на христианскую жизнь. Священник нашей приход-ской церкви в Санкт-Петербурге пришел к вере в советские времена, слушая выступления Митрополита Антония на Би-Би-Си. Приходской священник в Кондопоге считает себя и свою паству последователями Митрополита Антония; к ним же причисляет себя и священник, отвечающий за всю благотвори-тельную деятельность Церкви в Петербурге и на северозападе России. Я могла бы продолжить – но не стану. Слишком многие пришли к духовной жизни через нашего Владыку, и у меня нет никакой возможности описать даже все разнообразие личностных типов этих людей.

Прежде, чем закончить, я хочу сказать, какая честь и какое счастье для меня принадлежать к Сурожской Епархии. Не столь-ко из-за ее влияния в России (хотя это доставляет большую радость), сколько из-за ее упорного подчеркивания личной от-ветственности каждого из нас за нашу собственную жизнь и за окружающий нас мир перед Господом. Потому что нас здесь учат не унижать себя вниманием к практическим деталям одежды или поведения во время службы, потому что нас поощряют вести жизнь в миру во славу Божью, вместо того, чтобы подавлять ее в ошибочном стремлении соблюсти тот или иной обычай. Потому что к нам относятся, как к взрослым – взрослым людям, добровольным рабам Христовым, живущим на земле во славу Божию.